Warning: Creating default object from empty value in /home/users/m/mkam/domains/vandeya.ru/wp-content/plugins/buddypress/bp-loader.php on line 71
 Героические летописи Гражданской войны. Забытые герои. | Русская Вандея

Героические летописи Гражданской войны. Забытые герои.

16.04.2012 в Гражданская война

Летописи Гражданской войны. Забытые герои. КОННИЦА ПОД ЕКАТЕРИНОДАРОМ  (из воспоминаний участника)

1. «БАШКИРЫ».
В середине марта 1918 года, в станице Ново-Дмитриевской, сейчас же после соединения отряда Кубанского правительства с Добровольческой армией ген.Корнилова, все мелкие конные части обоих отрядов были сведены в один полк. Кубанцы, офицеры и юнкера, стали 2-й офицерской сотней этого полка, в ее 3-й взвод вошли те немногие офицеры кубанцы, которые незадолго перед этим, в ауле Шенджи были отрезаны, от ядра дивизиона полк.Кузнецова и избежав его печальной участи, уйдя по плавням к главным силам Кубанского отряда. Был в этой группе и автор этих строк. (Дивизион же полк. Кузнецова, оторвавшись от главных сил, ушел в горы, там большая часть офицеров, вместе с самим полк.Кузнецовым, была зверски переколота штыками, а часть отряда посажена в Майкопскую тюрьму; оттуда уцелевшие, среди них полк.Бабиев, были потом освобождены восставшими казаками ген.Геймана).

Ядро 3-го взвода состояло из нескольких офицеров Черноморского полка; вообще же состав взвода был смешанный: были в нём и линейцы, и черноморцы, разных полков; были и пластуны которым надоело месить тяжелыми сапогами жирный кубанский чернозем; чины не играли никакой роли: рядовыми всадниками, с винтовкой плечами, были и заслуженные есаулы и только что произведенные в прапорщики были и одиночные казаки «рядовые звания», не пожелавшие расстаться со своими офицерами. Не знаю почему — быть может за наш смешанный состав или за тенденцию многих из нас «воевать по собственному усмотрению» — наш взводный командир, подъесаул 1-го Черноморского полка Владимир Чигрин шутя назвал нас «башкирами»; так мы и сами стали себя называть.

После переформирования наша сотня принимала участие в бою за взятие станицы Георгие-Афинской, прикрывая правый Фланг нашей наступающей пехоты со стороны Екатеринодара. Вместе с нами в этом боковом отряде был 1-й эскадрон полка, состоявший из офицеров регулярной кавалерни — многие в погонах и в фуражках своих полков. Наше внимание особенно привлекла небольшая группа всадников на прекрасных, по большей части рыжих конях и с казачьей седловкой. Из расспрссов выяснилось, что это были донцы, офицеры л.-гв. Казачьго полка: братья Рыковские, Плеве, Краснов и еще несколько молодых офицеров, — почти все со своими вестовыми.С ними мы быстро подружились.

2. КОННИЦА ГЕН. ЭРДЕЛИ.

В станице Елизаветинской, после переправы на правый берег Кубани, ген.Корнилов приказал мобилизовать несколько годов молодых казаков; из этой не нюхавшей пороху молодежи Елизаветинскои и Макарьевской станиц был создан Кубанский казачий полк вместе 1-м офицерским кавалерийским полком составивший кавалериискую бригаду; командовал ею генерал Эрдели; кажется, входил в нее еще и черкесский Дивизион Когда ген.Корнилов решил взять Екатеринодар штурмом, эта конная бригада получила задание — обойти город с севера и с востока,  перерезать Черноморскую, Тихорецкую и Кавказскую жел.-дорожные ветки и, замкнувши город в кольцо, отрезать Екатеринодарских большевиков от подвоза подкреплений и боеприпасов. Задача эта, к сожалению, была выполнена только частично, и гарнизон Екатеринодара беспрерывно пополнялся и людьми, и амуницией, в то время как наша пехота расстреливала последние патроны. Как развивался штурм города, мы, рядовые конники, не знали, но слухи доходили, что большевики дерутся упорно, города не покидают, и что наша пехота несет большие потери.

К вечеру 31 -го марта конница Эрдели вернулась из рейда в глубокий обход Екатеринодара и втянулась в Сады. Там и ночевали — кто в летних домах екатеринодарских огородников и садоводов, а кто под плетнями и под навесами; спали «с одним открытым глазом». Еще засветло наши заставы обстреливали небольшие группы красных, приближавшихся со стороны Тимашевки, а разъезды, вернувшиеся с того направления, доносили о митинговании громадной толпы «товарищей» в занятой ими Новотитаровской станице.
3. ПЕШИЙ БОЙ.

С рассветом затакали винтовки в охранении, совсем близко; сон как рукой сняло. Приказано — поесть, чем Бог послал, напоить коней и проверить, у кого сколько патронов осталось после вчерашней перестрелки (за день до этого «лишние» патроны были у нас отобраны для передачи пехоте, и нам, конникам, оставили всего лишь по три обоймы). Через короткое время приказ: нашей сотне, передав лошадей коноводам, в пешем строю занять стрелковую позицию поперек дороги, идущей вдоль Садов, с севера, от Новотитаровской к Екатеринодару. Только что рассыпались в цепь — в канавах по обе стороны дороги, за домами, плетнями и земляными валами, — как мимо, по дороге, проскакало полным ходом наше охранение, десятка два всадников. И буквально в тот же момент, шагах в 500 от нас, с обеих сторон на дорогу высыпали пешие «товарищи». Без всякой команды мы открыли огонь «пачками», и красных как рукой сняло: некоторые из них скрылись за кустами и заборами; кто не успел, прыгнули в придорожную канаву и залегли там; а несколько тел остались лежать на дороге. Завязалась перестрелка; от командира сотни и от взводных все время слышатся напоминания: «беречь патроны, целиться, бить только наверняка». И в самом деле, кое-кто из нас сгоряча расстрелял все патроны и теперь просит: «Хоть одну обойму дай, выручи»; а тут у самого патроны считаные. Огонь с нашей стороны подзатих; по цепи слышатся только одиночные редкие выстрелы. Большевики смелеют; их выстрелы все чаще и все ближе. От времени до времени видны их одиночные люди, перебегающие с одной стороны дороги на другую; некоторым это не удается, и на дороге то там, то сям остаются жертвы нашей стрельбы «наведя на мушку». Но и на нашей стороне есть потери: то вскрик слышится того, кого «нашла пуля»; то соседи уносят тяжело раненого; есть и убитые.

Большевики наглеют: уж очень редок наш огонь; их одиночные храбрецы выскакивают на середину дороги и грозят нам оружием; все ближе они показываются; уже слышны их крики: «Кадеты, мать вашу перетак… не уйдете, гады; всем кишки повыпустим, живыми пожжем…» Мы постепенно отходим, то по левой стороне дороги, то по правой; одиночками, от плетня до следующего плетня. К счастью, наши откаты противнику не видны: кусты, земляные валы и канавы скрывают отходяшие пригнувшиеся фигуры; сильно помогают, сдерживал порыв большевиков, наши два «Люиса». Но положение становится все более «корявым»; патронов почти ни у кого не осталось: у кого были припрятаны, пришлось отдать пулеметчикам для их дисков. Помощи нет, да ее и не обещали. Озираемся: «Где коноводы? Всегда их черти куда-то заносят». Время тянется: минуты кажутся часами. Неприятельские цепи все ближе; их выстрелы сливаются в сплошной треск. Становится не по себе: «Не уйти, ведь, не добежишь до коноводов». На губах молитва: «Господи, спаси, не допусти попасться в руки красноармейцам». Наконец — желанное приказание: «Оставить позиций, незаметно отойти за укрытие, а там — бегом к коноводам». Хотелось «ура» кричать от радости, да опасно: догадаются красные, чему мы рады. Приказание было выполнено с потрясающей быстротой. Большевики так и не заметили, когда перед ними уже не оказалось противника. А мы, задами да садами, кто «в поводу», а кто уже в седле, запыхавшись, но с счастливыми лицами, собрались к командиру сотни. Время было уже к полудню. От командира сотни мы узнали «обстановку»: вся наша конница уже очистила Сады, оторвалась от противника и оттянулась к западу «на поддержку нашей пехоты, застрявшей на кирпичных заводах».

4. КОННАЯ АТАКА.

Только что мы нашли свои взводы и отделения, как послышалась команда: «Садись, справо по три, за мной», — и сотня рысью пошла к видневшейся вдали конкой массе. То были два полка конной бригады ген.Эрдели: наш 1-й офицерский кавалерийский полк и только что сформированный пяти-сотенный полк из казаков, Елизаветинцев и Марьинцев. Полки стояли в невыравненных резервных колоннах, в укрытии от противника за скирдами соломы и отдельными куренями. Наша сотня подошла к колонне и выравнялась по 1-му эскадрону. У соседнего куреня вправо виднелись наши щегольские «конвойцы», а немного подальше донские партизаны «Баклановцы» с их черным значком и с белой «мертвой головой и костями» на нем. Влево были Елизаветинцы и Марьевцы. На невысоком бугорке видно было «начальство»: ген.Эрдели со штабом, командиры полков и их ординарцы, Мы спешились.

По рядам передавались всякого рода слухи, «кто-то слыхал от кого-то, а тот узнал от знакомого». Передавали, что наша пехота понесла огромные потери, завязла ни взад, ни вперед, и что нас в пешем строю пошлют ей на поддержку. Ропот пошел: «Это как же, без патронов? Знал бы, с самого начала в Улагаерский батальон пошел бы, к пластунам; ни к чорту наши командиры не годятся: как конницу, нас не используют, а какие же мы вояки в пешем строю?» Надо заметить, что каждый из нас недавно сам командовал — кто взводом, а кто и сотней или дивизионом, — и каждый критически рассматривал любой приказ или распоряжение начальства. Единственно, чьи приказы никем из нас и никогда не критиковались, это приказы самого «Верховного», генерала Корнилова. О том, что еще накануне не стало «Верховного», мы, рядовые всадники, не знали; начальство правильно соображало, что в такой критический момент нельзя было убивать в нас веру в победу; а уверенность в победе для всех нас заключалась в самой личности Корнилова. Бригада стояла фронтом на восток; вдереди, по возвышенности, по буграм видны были одиночки и группы; то красные гуськом двигались на юг, во фланг и тыл нашей пехоте.

Но вот начальство спустилось с бугорка. От командиров полков прискакали к сотням ординарцы с приказанием: «Приготовиться к атаке в конном строю; подтянуть подпруги, осмотреть холодное оружие и выбросить из сум лишнее барахло». Подъесаул Чигрин в двух словах объяснил нам положение: неприятель крупными силами, двигаясь с севера, из Садов, стремится выйти во фланг и тыл пашей пехоте; конной бригаде приказано разбить эту группу противника и ликвидировать обход, грозящий пехоте.

Наступал момент, с котором каждый из нас мечтал с раннего возраста — атака в конном строю и рубка противника. Подтянув подпругу у моего горячего и несовсем послушного коня и проверив, легко ли шашка выскакивает из ножон, я огляделся. Взвод был готов. По совету бывавших уже в конных атаках офицеров — подъесаулов Чигрина, По- мазанова и Перекотия — мы оставили наши «кожухи» и бурки под скирдою и в строй стали налегке. Опять команда: «По коням; садись», — и взвод выравнялся по соседям юнкерам. Правее нас выстраивался 1-й эскадрон; левее виднелись густые ряды Елизаветинцев и Марьинцев. Передние сотки сразу же построили двух-шереножный развернутый фронт; кто был во второй линии, но знаю, но кто-то был. При этом построении мы высунулись из-под закрытия, и со стороны красных затакали довольно редкие выстрелы; пули запели у нас над головами. До неприятеля в этот момент было шагов с тысячу.

Командир сотни, гвардеец полковник Рашпиль, выехал на уставную дистанцию вперед, повернулся в седле и, указывая в сторону противника, скомандовал: «Сотня в атаку — Шашки вон — рысью — МАРШ!» — и сразу же поднял своего большого гнедого коня в свободную рысь, сверкнули наши шашки, и сотня двинулась за своим командиром.

Первое время мы шли по твердому грунту, и наши кони охотно и легко следовали за бывшими впереди взводным командирами. Мой «Азият» («Азиятом» его перекрестили казаки за его горячность и тенденцию куснуть соседнего коня) вообще не терпел кого-либо впереди, и мне трудно было сдерживать его порыв вперед. Злился я на него ужасно: негодуя на сдерживающий повод, он уклонялся то вправо, то влево, и ломал строй. На этого коня и двух рук было мало, а тут ведь в правой руке была шашка; как я не отрубил себе ухо, не знаю. Еще более негодовали на меня мои соседи, прапорщик Кадушкин слева и подъесаул Помазанов справа.

Направление нашей атаки было с запада на восток. Мы быстрою рысью сближались с неприятелем. Видно было, как одиночные люди и небольшие группы, двигавшиеся по возвышенности к югу, останавливались и поворачивали фронт в нашу сторону, на запад. Огонь противника был редким, но пули уже находили случайные жертвы в наших рядах.

Прошли мы так, рысью, шагов 300-400; полк. Рашпиль перевел нас на намет, и только что мы начали скакать, как твердый грунт кончился и мы очутились на вспаханном поле. Кто знает кубанский запаханный чернозем, да еще весной, после таяния снега и дождей, тот поймет наш ужас, когда мы начали чувствовать, как все больше и больше уменьшалась скорость нашего движения. Красные цепи открыли по нас шквальный, но короткий огонь. Мы продолжали скакать, но уже на тяжело дышавших лошадях. С расстояния 400 шагов красные открыли огонь залпами. Здесь уже можно было видеть, как падали лошади и валились с них люди, А немного впереди, еще 100-150 шагов, сотня напоролась на болото (какие всегда остаются в низинах после дождей). Лошади с трудом, где «собачьей рысью», а где и шагом, двигались вперед по этому болоту.

Против нас красные были в двух шеренгах; передняя стреляла «с колена», а задняя стоя. Цепи красных были неровные: местами они сбивались в кучки, а в других местах стояли одиночки, в 3-х, 4-х шагах друг от друга. Каждый из нас смотрел вперед и ждал — когда же они повернут и побегут назад. Но ни беглецов, ни потерявших дух не было. Вглядываясь вперед я, к своему удивлению, увидел на некоторых рыжие и черные мохнатые шапки, каких много было у закубанских пластунов. Так вот почему не было паники у нашего врага! Мы продолжали атаку, хоть наше «Ура» уже перестало быть грозным и мощным. Нас продолжали расстреливать, теперь уже частым огнем.

Тут, собственно, и погибла наша сотня. Пал Рашпиль, многие юнкера; получил рану в грудь и наш взводный, подъесаул Чигрин; рядом со мной был ранен в руку подъес.Помазанов.

Линия атакующих перестала быть линией: кто выбыл из строя по ранению, у кого упала лошадь, а кто и повод начал укорачивать, не видя рядом соседей. Нашей кучке — я, сотник Ярога, прапорщик Кадушкин, урядники Скрыпник, Телеганов и Шрамко — нам повезло: грунт перед нами был выше и суше, чем у соседей, и коням было легче идти.

Кричим «Ура» и наддаем ходу. По сторонам уж некогда оглядываться, но слышим, что «Ура» замирает и, наоборот, становятся слышны крики и «Ура» от противника. Вот тут-то, не дойдя до неприятеля всего лишь шагов 50, кто повернул назад, а кто вдоль фронта вправо* Вперед продолжали скакать лишь те, кто не мог остановить разгоряченных лошадей, да еще те, кто даже в этой ужасающей обстановке инстинктом понимали, что на такой дистанции повернуть спину к противнику — значило стать мишенью для стрельбы в упор.

Низина кончилась, и грунт стал повышаться. Против нашей кучки всадников (а скакали мы в интервалах 2-х, 3-х шагов) были одиночные люди неприятельской цепи. Передняя шеренга встала с колен, и тут у них началось небольшое замешательство: кто начал отступать к задней шеренге, кто перемещался вдоль цепи, кто вкладывал в затвор новую обойму, кто брал винтовку за дуло для встречи нас «в приклады». Это волнение и спасло нас. Как мы проскакали последние шаги, не знаю, не до того было. Помню-только, что для себя я наметил точку удара: вразрез между красногвардейцем в солдатской «ушанке» справа и «рыжей шапкой» слева. «Ушанка», видимо, выпустив очередную пулю в несущегося на него всадника (и, к счастью,»промазав»), колебался не то досылать следующий патрон в ствол, не то готовиться встретить врага штыком, Его-то, «ушанку», я и выбрал для себя, оставивши «рыжую шапку» Мише Кадушкину. Так мы и влетели в цепь: слева от меня Кадушкин; справа урядник Скрыпник, чуть дальше вправо урядник Шрамко, сотник Ярош, урядник Телеганов и еще кто-то. Еще до удара я решил рубить сначала вправо, и сейчас же влево.

В последний момент моя «ушанка» подняла винтовку, чтобы за- крыться от моего удара шашкой, но одновременно этот человек уклонился от меня полуоборотом влево, и этим открыл шею и правое плечо. По шее я и рубанул. В следующий момент я перегнулся влево, рубить пластуна в рыжей шапке, но мой «Азият» как-то внезапно рванул вправо, и я ударом влево промахнулся. Сейчас же за этими двумя красными показалась еще какая-то фигура, опять у меня слева. Я ее кольнул но, далеко перегнувшись, чтобы достать ее концом клинка, я сам чуть не слетел с коня.

Впереди меня никого не было; крики и стрельба были уже позади, и мне стало ясно, что я очутился в тылу у противника, сзади его цепей. Подскочили ко мне мои одностаничники прапорщики Кадушкин и Шкарлат, невредимые, и сотник Ярош, раненый в ногу, Урядник Скрыпник остался убитым при прорыве через цепь, Недосчитались мы и Телеганова; были и еще, кто не прорвался. Уже в тылу у неприятеля мы потеряли ур. Шрамко (Шкарлат уверял, что Шрамко уцелел, но подался на Васюринскую, «кончивши воевать»).

Мы, уцелевшая четверка, сразу же сообразили, что единственной возможностью для нас выйти назад к своим, было пробовать обогнуть неприятельский отряд подальше от места атаки. Так мы и сделали: по кустам и за деревьями мы взяли влево и очень скоро нашли конец неприятельской цепи; загнувши еще больше влево, мы довольно быстро очутились «на нашей стороне». Выехав из-за укрытия на открытое место, мы заметили, что по нас стреляют, и пустили коней карьером, стремясь поскорее достигнуть видневшегося впереди «куреня з левадою». Подскакали ближе к этому укрытию и заметили, что там много всадников и пеших, На мгновение сжалось сердце: «а вдруг не наши!» Но так как к этому куреню то и дело, и не спеша, подъезжали всадники из нашего тыла, то ми сообразили, что это были «кадеты». Так оно и оказалось: это были казаки-Елизаветинцы, не дошедшие з атаке до Садов и «благоразумно задержавшиеся» у разных закрытий. Подъехавши к ним, мы свалились с коней: тут мы почувствовали страшную усталость. Ярошу перевязали раненую ногу; пуля, ранившая Яроша, вошла в плечо его коня, но, очевидно, не затронула ни кости, ни артерии, так как конь был в полном порядке. Зато с моим «Азиятом» было хуже: у него в левом бедре была рваная рана, и из нее беспрерывно шла кровь. Это была штыковая рана; «рыжая шапка» метила штыком в меня, но, уклоняясь от удара Кадушкина, запоздала и вместо моей ноги ударила штыком в «Азията». Тут я вспомнил, как вздрогнул мой верный конь, когда мы проскакивали цепь. На мне же не было ни царапины, хотя два пулевых отверстия испортили рукав и левую полу моей «бичераховки» (дачковая гимнастерка, с грудными карманами «под газыри»).

Переведя дух, мы уже спокойно, то рысью, то шагом отправились к скирдам, где, по словам Елизаветинцев, собирались остатки нашего полка. Под одним из стогов мы нашли нескольких офицеров и юнкеров из нашей сотни; было там два-три человека и из нашего 3-го взвода: поручик (теперешний полковник) Пухальский, хорунжий Острецов, братья Романцовы и раненый подъесаул Помазанов, который отказался эвакуироваться в лазарет в ст.Елизаветинскую. Тяжело раненого подъесаула Чигрина уже отвезли туда; там он и принял мученическую смерть, когда, при нашем отходе, лазарет был оставлен на милость большевикам и все раненые были зверски переколоты ликующими победителями красногвардейцами. Тут же мы узнали о смерти полк.Рашпиля и многих его гвардейцев; другие части тоже сильно пострадали; погибли у неприятельских цепей и те гвардейцы донцы, которыми мы так восхищались: есаул Рыковский и подъесаул Плеве. В 1-м эскадроне была убита женщина-прапоршик баронесса Бодэ, отличный и храбрый офицер, и многие другие. Припомнилось: «Тогда считать мы стали раны…»

К вечеру мы начали отходить на северо-запад. Мой «Азият» совсем обессилел, и я часто вел его в поводу. В маленькой станиченке, через которую мы проходили, я оставил «Азията» одному из жителей, а вместо него заседлал какую-то шкапу, до того никогда в жизни не имевшую ни седла, ни всадника на спине. Позже, в колонии Гнечбау, я и ее оставил «благодарному населению», после того как Помазанов, сжалившись надо мною и над моей клячей, отдал мне своего лысого,белоглазого коня, а сам перебрался на лазаретную линейку.

На месте сбора после атаки уцелевших юнкеров влили в наш взвод, назвали взвод сотней, и в командование ею вступил есаул Малышенко.

Так печально и трагически окончилась наша отчаянная атака. Но цели мы достигли, дошли до противника и рубили его, хоть и не все; а главное, мы выполнили свою задачу — не дали большевикам выйти во фланг и тыл нашей изнемогшей пехоте; обход мы остановили. В этот же вечер наши пехотные цепи, незаметно для противника, снялись с позиции, и, севши на подводы, уцелевшие герои Корнилова покатили к Гнечбау и к дальнейшим боям и скитаниям.

Полковник В.Черешнев.

ПРИМЕЧАНИЕ:

При составлении этого отчета «о том, что глаза мои видели», мне сильно помог полк. Пухальский, с которым вместе, в одном взводе, мы вышли в Закубанье, голодали по черкесским аулам и замерзали в «ледяном походе»; вместе мы шли в атаку на нерасстроенную пехоту и вместе, с остатками «Корниловской Армии», ушли в Задонье — готовиться ко 2-му Кубанскому походу.

За его помощь в припоминании забытых подробностей, имен и мест я бесконечно благодарен полк. Пухальсхому.

В.Черешнев. Вестинк Первопроходца. 1962 год.

Прокомментировать

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

This blog is kept spam free by WP-SpamFree.