Warning: Creating default object from empty value in /home/users/m/mkam/domains/vandeya.ru/wp-content/plugins/buddypress/bp-loader.php on line 71
 Отречение Императора. Правда и ложь. ч.3. | Русская Вандея

Отречение Императора. Правда и ложь. ч.3.

17.03.2012 в Отречение Императора. Правда и ложь

А вот воспоминания еще одного участника трагических событий тех дней….

А. И. ГУЧКОВ.

В царском поезде.

… Для меня было ясно, что со старой властью мы расстались и сделали именно то, что должна была сделать Россия. Но для меня были не безразличны те формы, в которых происходил разрыв, и те формы, в которые облекалась новая власть. Я имел в виду этот переход от старого строя к новому произвести с возможным смягчением, мне хотелось поменьше жертв, поменьше кровавых счетов, во избежание смут и обострений на всю нашу последующую жизнь. К вопросу об отречении государя я стал близок не только в дни переворота, а задолго до этого. Когда я и некоторые мои друзья в предшествовавшие перевороту месяцы искали выхода из положения, мы полагали, что з каких‑нибудь нормальных условиях, в смене состава правительства и обновлении его общественными деятелями, обладающими доверием страны, в этих условиях выхода найти нельзя, что надо итти решительно и круто, итти в сторону смены носителя верховной власти. На государе и государыне и тех,, кто неразрывно был связан с ними, на этих головах накопилось так много вины перед Россией, свойства их характеров не давали никакой надежды на возможность ввести их в здоровую политическую комбинацию; из всего этого для меня стало ясно, что государь должен покинуть престол. В этом направлении кое‑что делалось до переворота, при помощи других сил и не тем путем, каким в конце концов пошли события, но эти попытки успеха не имели или, вернее, они настолько затянулись, что не привели ни к каким реальным результатам. Во всяком случае, самая мысль об отречении была мне настолько близка и родственна, что с первого момента, когда только‑что выяснилось это шатание и потом развал власти, я и мои друзья сочли этот выход именно тем, чего следовало искать. Другое соображение, которое заставило меня на этом остановиться, состояло в том, что при учете сил, имевшихся на фронте и в стране, в случае, если бы не состоялось добровольного отречения, можно было опасаться гражданской войны или, по крайней мере, некоторых ее вспышек, новых жертв и затем всего того, что гражданская война несет за собой в последующей истории народов, – тех взаимных счетов, которые не скоро прекращаются. Гражданская война, сама по себе, – страшная вещь, а при условиях внешней войны, когда тем несомненным параличей, которым будет охвачен государственный организм, и, главным образом, организм армии, этим параличем пользуются наши противники для нанесения нам удара, при таких условиях гражданская война еще более опасна. Все эти соображения с самого первого момента с 27‑го, 28‑го февраля, привели меня к убеждению, что нужно, во что бы то ни стало, добиться отречения государя, и тогда же, в думском комитете, я поднял этот вопрос и настаивал на том, чтобы председатель думы Родзянко взял на себя эту задачу; мне казалось, что ему это как‑раз по силам, потому что он своей персоной и авторитетом председателя государственной думы, мог произвести впечатление, в результате которого явилось бы добровольное сложение с себя верховной власти. Был момент, когда решено было, что Родзянко примет на себя эти миссию, но затем некоторые обстоятельства домешали. Тогда, 1‑го марта в думском комитете, я заявил, что, будучи убежден в необходимости этого шага, я решил его предпринять во что бы то ни стало, и, если мне не будут даны полномочия от думского комитета, я готов сделать это за свой страх и риск, поеду, как политический деятель, как русский человек, и буду советовать и настаивать, чтобы этот шаг был сделан. Полномочия были мне даны, при чем вы знаете, как обрисовалась дальнейшая комбинация: государь отречется в пользу своего сына Алексея с регентом одного из великих князей, скорее всего, Михаила Александровича. Эта комбинация считалась людьми совещания благоприятной для России, как способ укрепления народного представительства в том смысле, что при малолетнем государе и при регенте, который, конечно бы, не пользовался, если не юридически, то морально всей властностью и авторитетом настоящего держателя верховной власти, народное представительство могло окрепнуть, и, как это было в Англии, в конце XVIII ст., так глубоко пустило бы свои корни, что дальнейшие бури были бы для него не опасны. Я знал, что со стороны некоторых kpjtob, стоящих на более крайнем фланге, чем думский «комитет, вопрос о добровольном отречении, вопрос о тех новых формах, в которые вылилась бы верховная власть в будущем, и вопрос о попытках воздействия на верховную власть встретят отрицательное отношение. Тем не менее, я и Шульгин, о котором я просил думский комитет, прося командировать его вместе со мной, чтобы он был свидетелем всех последующих событий, – мы выехали в Псков. В это время были получены сведения, что какие‑то эшелоны двигаются к Петрограду. Это могло быть связано с именем Генерала Иванова, но меня это не особенно смущало, потому что я знал состояние и настроение армии, и был убежден, что какие‑нибудь карательные экспедиции могли, конечно, привести к некоторому кровопролитию, но к восстановлению старой власти они уже не могли привести. В первые дни переворота я был глубоко убежден в том, что старой власти ничего другого не остается, как капитулировать, и что всякие попытки борьбы повели бы только к тяжелым жертвам. Я телеграфировал в Псков генералу Рузскому, о том, что еду; но чтобы на телеграфе не знали цели моей поездки, я пояснил, что еду для переговоров по важному делу, не упоминая, с кем эти переговоры должны были вестись. Затем, послал по дороге телеграмму генералу Иванову, так как желал встретить его по пути и уговорить не принимать никаких попыток к приводу войск в Петроград. Генерала Иванова мне не удалось тогда увидеть, хотя дорогой пришлось несколько раз обмениваться телеграммами; он хотел где‑то меня перехватить, но не успел, а вечером, 2‑го марта, мы приехали в Псков. На вокзале меня встретил какой‑то полковник и попросил в вагон государя. Я хотел сначала повидать генерала Рузского, для того, чтобы немножко ознакомиться с настроением, которое господствовало в Пскове, узнать, какого рода аргументацию следовало успешнее применить, но полковник очень настойчиво передал желание государя, чтобы я непосредственно прошел к нему. Мы с Шульгиным направились в царский поезд.

Там я застал гр. Фредерикса, затем был состоящий при, государе ген. Нарышкин, через некоторое время пришел ген. Рузский, которого вызвали из его поезда, а через несколько минут вошел и государь. Государь сел за маленький столик и сделал жест, чтобы я садился рядом. Остальные уселись вдоль стен. Ген. Нарышкин вынул записную книжку и стал записывать. Так что, повидимому, там имеется точный протокол. Я к государю обратился с такими словами: я сказал, что приехал от имени временного думского комитета, чтобы осветить ему положение дел и дать ему те советы, которые мы находим нужным для того, чтобы вывести страну из тяжелого положения. Я сказал, что Петроград уже совершенно в руках этого движения, что всякая борьба с этим движением безнадежна и поведет только к тяжелым жертвам, что всякие попытки со стороны фронта насильственным путем подавить это движение, ни к чему не приведут, что, по моему глубокому убеждению, ни одна воинская часть не возьмет на себя выполнение этой задачи, что как бы ни казалась та или другая воинская часть лойяльна в руках своего начальника, как только она соприкоснется с Петроградским гарнизоном и подышет тем общим воздухом, которым дышит Петроград, эта часть перейдет неминуемо на сторону движения, и «поэтому, – прибавил я, – всякая борьба для вас бесполезна». Затем я рассказал государю тот эпизод, который имел место накануне вечером в Таврическом дворце. Эпизод заключался в следующем: я был председателем военной комиссии, и мне заявили, что пришли представители царскосельского гарнизона и желают сделать заявление. Я вышел к ним. Кажется, там были представители конвоя, представители сводного гвардейского полка, железнодорожного полка, несущего охрану поездов и ветки, и представители царскосельской дворцовой полиции, – человек 25 – 30. Все они заявили, что всецело присоединяются к новой власти, что будут по‑прежнему охранять имущество и жизнь, которые им доверены, но просят выдать им документы с удостоверением, что они находятся на стороне движения. Я сказал государю: «Видите, вы ни на что рассчитывать не можете. Остается вам только одно – исполнить тот совет, который мы вам даем, а совет заключается в том, что вы должны отречься от престола. Большинство тех лиц, которые уполномочили меня на приезд к вам, стоят за укрепление у нас конституционной монархии, и мы советуем вам отречься в пользу вашего сына, с назначением в качестве регента кого‑нибудь из великих князей, например, Михаила Александровича». На это государь сказал, что он сам в эти дни по этому вопросу думал (выслушал он очень спокойно), что он сам приходит к решению об отречении, но одно время думал отречься в пользу сына, а теперь решил, что не может расстаться с сыном, и потому решил отречься в пользу великого князя Михаила Александровича. Я лично ту комбинацию, на которой я, по поручению некоторых членов думского комитета настаивал, находил более удачной, потому, что, как я уже говорил, эта комбинация малолетнего государя с регентом представляла для дальнейшего развития нашей политической жизни большие гарантии, но, настаивая на прежней комбинации, я прибавил, что, конечно, государю не придется рассчитывать при этих условиях на то, чтобы сын остался при нем и при матери, потому, что никто, конечно, не решится доверить судьбу и воспитание будущего государя тем, кто довел страну до настоящего положения. Государь сказал, что он не может расстаться с сыном и передаст престол своему брату. Тут оставалось только подчиниться, но я прибавил, что в таком случае необходимо сейчас же составить акт об отречении, что должно быть сделано немедленно, что я остаюсь всего час или полтора в Пскове, и что мне нужно быть на другой день в Петрограде, но я должен уехать, имея акт отречения в руках. Накануне был набросан проект акта отречения Шульгиным, кажется, он тоже был показан и в комитете (не смею этого точно утверждать), я тоже его просмотрел, внес некоторые поправки и сказал, что, не навязывая ему определенного текста, в качестве материала, передаю ему этот акт. Он взял документ и ушел, а мы остались. Час или полтора мы пробыли в вагоне. К тем собеседникам, которых я перечислил, присоединился еще Воейков, и мы ждали, пока акт будет составлен. Затем, через час или полтора, государь вернулся и передал мне бумажку, где на машинке был написан акт отречения, и внизу подписано им «Николай». Этот акт я прочел вслух присутствующим. Шульгин сделал два‑три замечания, нашел нужным внести некоторые второстепенные поправки, затем в одном месте государь сам сказал: «не лучше ли так выразить», и какое‑то незначительное слово вставил. Все эти поправки были сейчас же внесены и оговорены, и таким образом, акт отречения был готов. Тогда я сказал государю, что этот акт я повезу с собой в Петроград, но так как в дороге возможны всякие случайности, по моему, следует, составить второй акт, и не в виде копии, а в виде дубликата, и пусть он остается в распоряжении штаба главнокомандующего ген. Рузского. Государь нашел это правильным и сказал, что так и будет сделано. Затем, в виду отречения государя, надлежало решить второй вопрос, который отсюда вытекал: в то время государь был верховным главнокомандующим, и надлежало кого‑нибудь назначить. Государь сказал, что он останавливается на великом князе Николае Николаевиче. Мы не возражали, быть может, даже подтвердили, не помню; и тогда была составлена телеграмма на имя Николая Николаевича. Его извещали о том, что он назначается верховным главнокомандующим. Затем надо было организовать правительство. Я государю сказал, что думский комитет называет князя Львова. Государь ответил, что он его знает и согласен; он присел и написал указ, кажется, сенату, не помню в какой форме, о назначении князя Львова председателем совета министров, при чем я прибавил, что ему надлежит решить вопрос не о составе правительства, а только о председателе совета министров, который уже от себя, по своему усмотрению, приглашает лиц, на что государь и согласился. Затем, государь спросил относительно судьбы императрицы и детей, потому что дня два не имел тогда известий. Я сказал, что, по моим сведениям, там все благополучно, дети больны, но помощь оказывается, Затем государь заговорил относительно своих планов; он не знал – ехать ли ему в Царское Село или остаться в Ставке. Затем мы расстались.

Справка о авторе:

Александр Иванович Гучков родился 14 октября 1862 г. в Москве, в купеческой семье, давно известной в предпринимательских кругах России. Еще его прадед, Ф.А. Гучков, принадлежал к «купецкому сословию». Его отец, Иван Ефимович Гучков, в 60-е гг. XIX в. был гильдейским старостой Московской купеческой управы, затем — членом Московского отделения Совета торговли и мануфактур, почетным мировым судьей Москвы, служил в Московской конторе Государственного банка, избирался в старшины Московского биржевого комитета. Его сыновья — близнецы Николай и Федор, Александр и Константин — стали продолжателями его дела.

Александр окончил 2-ю московскую гимназию на Разгуляе — одно из самых крупных и престижных средних учебных заведений в конце XIX в., где обучались многие известные общественные деятели России, артисты, писатели, ученые. Склонность к гуманитарным дисциплинам предопределила его дальнейшее образование. В первой половине 80-х гг. он окончил Историко-филологический факультет Московского университета, затем обучался в Берлинском и Гейдельбергском университетах в Германии.

Еще в Московском университете он занимался в кружке молодых историков, юристов и экономистов. Здесь выступали со своими первыми рефератами известные впоследствии ученые: П.Н. Милюков, А.А. Кизеветтер, С.Ф. Фортунатов, А.А. Мануйлов, В.Ф. Дерюжинскй. Однако деятельной натуре Гучкова было мало одних только занятий наукой. В 1888 г. он был избран почетным мировым судьей в Москве. В начале 90-х гг. работал в штате нижегородского губернатора, в Московском городском управлении. С 1893 по 1897 гг. был членом городской управы Москвы. При его деятельном участии была завершена постройка водопровода в Мытищах и проведена первая очередь канализации. В 1894 г. за отличие в службе он получил свою первую награду — орден Св. Анны III ст.

В 1895 — 1896 гг. Гучков посетил Османскую империю, совершил переход через Тибет. В последующие три года он служил младшим офицеров казачьей сотни на охране КВЖД в Манчжурии, верхом на лошади совершил путешествие по Китаю, Монголии, Средней Азии. Добровольцем участвовал в англо-бурской войне на стороне буров, где был ранен и взят англичанами в плен. В 1903 г. он посетил Македонию во время антитурецкого восстания.

В годы Русско-японской войны 1904 — 1905 гг. Гучков находился на фронте в качестве представителя Московской городской думы и Комитета вел. кн. Елизаветы Федоровны, а также помощника главноуполномоченного Российского общества Красного Креста при Манчжурской армии. Весной 1905 г. он попал в плен к японцам, так как не покинул раненых солдат и остался с ними в госпитале.

В революционном 1905 г. Гучков выдвинулся как один из крупнейших деятелей либерального движения. Он принимал участие в земско-городских съездах. Стал одним из лидеров правого, «шиловского», меньшинства. Участвовал в создании «Союза 17 Октября», став его лидером. С 1906 г. состоял председателем ЦК этой партии, участвовал в работе всех ее съездов и конференций, стал одним из идеологов октябризма. Сторонник конституционной монархии с сильной центральной исполнительной властью, а также — «единой и неделимой» империи, он все же признавал право отдельных народов на культурную автономию. Гучков считал необходимым избегать резких радикальных политических изменений, что, по его мнению, грозило исторической эволюции страны и могло разрушить российскую государственность.

В 1907 г. Гучков был избран депутатом III Государственной думы, где возглавил фракцию октябристов и комиссию Думы по обороне. С марта 1910 по март 1911 гг. являлся председателем Государственной думы. Первоначально он поддерживал проводимые П.А. Столыпиным реформы. Будучи прямым и бескомпромиссным человеком, он нередко вступал в конфликты с думскими депутатами, доходившие иногда до столкновений. Так, он вызывал на дуэль П.Н. Милюкова, дрался с графом Уваровым. В нескольких речах, посвященных деятельности Военного министерства, Министерства внутренних дел и Синода, он крайне резко критиковал великих князей и Распутина, что вызывало озлобление придворной камарильи, и в частности самих императора и императрицы. Его обличения Распутина вызывали у Александры Федоровны просто патологическую ненависть. Николай II, по свидетельству В.Н. Коковцова, искренне радовался провалу Гучкова на выборах в Думу осенью 1912 г.

Когда началась Первая мировая война, Гучков в качестве уполномоченного Российского общества Красного Креста активно занялся организацией госпиталей и обеспечением их медикаментами, оборудованием и персоналом, часто ездил на фронт. Он был одним из создателей и председателем Центрального военно-промышленного комитета, членом Особого совещания по обороне государства.

Его популярность и влияние в годы войны резко возросли. В сентябре 1915 г. он был избран членом Государственного совета от торгово-промышленной курии. Война окончательно убедила Гучкова в необходимости смены власти. Об этом он говорил и 25 октября 1915 г. на заседании президиума Прогрессивного блока, объединившего многих деятелей Государственной думы и Государственного совета в оппозиции к власти. «Режим фаворитов, кудесников, шутов», — так называл он правящие круги России в 1915 г. Скоро он пришел к мысли о целесообразности династического переворота и создания ответственного перед Думой министерства из либеральных политиков. Однако при этом он не ставил вопрос о прекращении войны и не предлагал кардинальных социально-экономических реформ.

Однако даже на осуществление имеющихся проектов не хватило времени, а главным образом сил. Попытки Гучкова и его сторонников привлечь кого-либо из высших офицеров к планам отстранения от государственных дел Николая II успехом не увенчались: большинство генералов, даже сочувствующих идее переворота, наотрез отказались от участия в заговоре. Позднее сам Гучков отмечал, что «русское общество в лице своих руководящих кругов недостаточно сознавало необходимость этого переворота» и предоставило возможность «слепым стихийным силам: выполнить эту болезненную операцию» — свержение самодержавия.

Сам Гучков сыграл заметную роль в кульминационном акте монархической драмы в конце февраля — начале марта 1917 г. Когда царская власть в столице пала, он настаивал на том, чтобы «быстро и решительно» спасать монархию: не вступая ни в какие соглашения на этот счет с Петроградским Советом, ехать к Николаю II в Псков и «привезти отречение в пользу наследника». 2 марта вместе с В.В. Шульгиным он приехал в Псков; приняв их, Николай II заявил, что «принял решение отречься от престола: в пользу брата Михаила». 3 марта они вдвоем привезли в Петроград манифест об отречении. Бывшая императрица, став просто «гражданкой Романовой», особенно негодовала по поводу того, что отречение принимал в числе других и Гучков, видя в этом акт «ужасного унижения». (По этой же причине в эмиграции на него будет совершенно покушение).

В первом составе Временного правительства (со 2 марта) Гучков получил портфель военного и морского министра. Наблюдая усиление хаоса в стране, он считал возможным и необходимым осуществлять жесткие меры по подавлению параллельных Временному правительству органов власти — Советов. Но подобная тактика не была поддержана кабинетом министров (за исключением П.Н. Милюкова), и 2 мая, после «апрельского» кризиса правительства, Гучков ушел в отставку.

Однако общественной деятельности он не оставил: был участником Государственного совещания в Москве (август 1917 г.), членом Временного совета Российской республики (предпарламента). Он идейно, организационно и финансово поддерживал генерала Л.Г. Корнилова в его подготовке к решительным мерам по установления «порядка» в стране. После ликвидации корниловского «мятежа» в августе 1917 г. Гучков был арестован в числе главных организаторов и руководителей, но через несколько дней его освободили.

Он уехал сначала в Москву, а затем, осенью 1917 г., — в Кисловодск. На юге России, оказавшись среди скопления многих «бывших», строивших после захвата власти большевиками разные планы на будущее, Гучков жаждал прежде всего «расквитаться» с новыми властителями России.

Он одним из первых, в декабре 1917 г., дал 10 тыс. руб. генералу М.В. Алексееву, когда тот начал формировать Добровольческую армию.

Несколько раз органы Советской власти пытались арестовать Гучкова. Весной 1918 г. он ушел в подполье, нелегально скрывался недалеко от Ессентуков, а затем перебрался в Екатеринодар.

Являясь уполномоченным делегации Российского общества Красного Креста при Добровольческой армии, он активно налаживал ее материально-техническое снабжение. В Екатеринодаре он сблизился с генералом А.И. Деникиным, пытался разобраться сам и объяснить Деникину причины непопулярности Добровольческой армии в народе, психологические проблемы в офицерской среде. В январе 1919 г. по просьбе Деникина он выехал в Париж во главе специальной миссии, которой было поручено ведение переговоров с правительствами стран Западной Европы об оказании материальной помощи ВСЮР.

Этот отъезд, по сути, стал для Гучкова эмиграцией. По пути во Францию он посетил Турцию и Италию. В мае вместе со своим бывшим помощником в Военном министерстве генерал-лейтенантом Д.В. Филатьевым он выступил с докладом на совместном заседании представителей российских эмигрантских организаций и Антанты. На переговорах в Париже с президентом Франции Р. Пуанкаре он пытался доказать необходимость расширения финансовой и военной помощи белым армиям.

Летом он провел переговоры с лидерами Великобритании. В одном из писем Деникину Гучков отмечал, что «по счастливой случайности» во главе Военного министерства стоит У. Черчилль — человек, вполне понимающий мировую опасность большевизма и считающий Англию «единственной спасительницей России». «Человек большой воли и сильного авантюризма, безгранично честолюбивый, сделавший русский вопрос трамплином для смелого прыжка за властью, но человек беспринципный, с большой долей авантюризма:», — так характеризовал он Черчилля. В целом, однако, он убедился, что интервенция в Россию не пользуется поддержкой в английском народе.

В переписке с Черчиллем Гучков требовал скорейшего нанесения смертельного удара по большевизму, овладения Москвой и Петроградом. Он предлагал вербовать в Болгарии добровольцев для борьбы с Советской властью и создавать армию из русских военнопленных, находившихся за границей. Отчасти результатом его настойчивости стало оказание в августе 1919 г. правительством Великобритании финансовой помощи правительству Русской Северо-Западной области, созданному при Юдениче в Ревеле (Таллинне).

Гучков разделял мнение Черчилля о возможности использовать совместно с белыми армиями войска Финляндии, Эстонии и Латвии. Он сыграл важную роль в организации перевозок из Англии на территорию Балтийских стран оружия и боеприпасов для белых.

В августе 1920 г. Гучков ненадолго приезжал в Крым к генералу П.Н. Врангелю. Между ними установилось полное взаимопонимание. Врангель считал Гучкова одним из самых «серьезных» русских политиков в эмиграции. Когда Русская армия Врангеля эвакуировалась из Крыма в Турцию, Гучков приложил немало усилий к ее сохранению.


Прокомментировать

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

This blog is kept spam free by WP-SpamFree.